Михаил Ажгиревич, главный редактор VIGIL Journal: Я пишу эти строки 24 сентября 2026 года. Два дня назад США, Дания и Гренландия подписали оборонное соглашение. Заголовок сухой, но за ним - передел Арктики. Размещение вооруженных сил США в Гренландии скажется на балансе сил в Арктике, и это уже не теория. Гренландия лежит между Северной Америкой и Европой. Рядом - GIUK-GAP (Фареро-Исландский рубеж), проход между Гренландией, Исландией и Великобританией. Через него российский Северный флот выходит в Атлантику. Здесь же - база Питуффик, американская система предупреждения о ракетном нападении.
Я не буду притворяться, что понимаю всё до конца. Но мне ясно одно: Вашингтон получает больше возможностей на острове. Россия и Китай - больше барьеров. Что из этого реально, а что риторика? Я пригласил трёх собеседников.
Евгений Сумароков, кандидат экономических наук, доцент Финансового университета. Михаил Дмитриев, эксперт по международному сотрудничеству, наблюдатель ОБСЕ. Илья Кутнюк, предприниматель, магистр экономики.
Михаил Ажгиревич: Что даёт соглашение США?
Евгений Сумароков: Соглашение позволяет Вашингтону «модернизировать и расширить» свою деятельность на космической базе Питуффик на северо-западе Гренландии. Базы будут созданы в Нарсарсууке на юге и Местерсвиге на востоке с возможностью «создания дополнительных зон обороны» и расширения операций. Соглашение также разрешает американским самолетам пролетать над Гренландией и приземляться в любой ее точке, включая территориальные воды, а также предоставляет «подводный доступ».
Михаил Ажгиревич: Суверенитет Дании и Гренландии сохраняется. Но кто решает, кого пускать?
Евгений Сумароков: Ни одной стране, не входящей в НАТО, не будет позволено размещать военные объекты или обеспечивать «постоянное» военное присутствие в Гренландии без единогласного одобрения Дании, Гренландии и США. Соглашение также запрещает инвесторам из «чувствительных секторов» за пределами НАТО и Европейского союза участвовать в проектах.
Правительство Дании и правительство Гренландии сохранят суверенитет над территорией Гренландии, но у США, по сути, будет право вето в отношении того, какие другие страны смогут приезжать на остров.
Михаил Ажгиревич: То есть остров не американский, но Вашингтон решает, кто туда попадёт.
Евгений Сумароков: Это дает Вашингтону многое из того, чего он хочет: военное присутствие и возможность сдерживать соперничающие страны, в частности Китай и Россию.
Михаил Дмитриев: Я бы начал с важного уточнения: американское военное присутствие в Гренландии не возникло сейчас. База Питуффик действует на основании американо-датских договоренностей с 1950-х годов. Поэтому корректнее говорить не о появлении США в Гренландии, а о росте стратегической роли уже существующей инфраструктуры на фоне усиления конкуренции в Арктике.
Михаил Ажгиревич: Во время холодной войны США держали на острове 17 военных объектов и более 10 тысяч военнослужащих. К 2026 году - космическая база Питуффик, около 150 военных. Теперь соглашение открывает дорогу к расширению.
Но подписи не превращают Гренландию в сеть гарнизонов за одну ночь.
Михаил Дмитриев: Соглашение, подписанное 22 сентября США, Данией и Гренландией, предусматривает расширение деятельности на базе Питуффик и создание новых районов обороны. Но ему ещё предстоит пройти парламентские процедуры. Пока рано говорить о том, что новые силы уже развёрнуты и баланс в Арктике изменился.
Михаил Ажгиревич: GIUK-GAP - проход между Гренландией, Исландией и Великобританией. Через него российский Северный флот выходит в Атлантику. Если США усилят патрулирование, противолодочную авиацию, спутниковое и радиолокационное наблюдение, закроют ли они российский флот?
Михаил Дмитриев: Для России наиболее чувствительно североатлантическое направление. Гренландия находится у одного из флангов прохода между ней, Исландией и Великобританией. Если США и их союзники усилят там патрулирование и наблюдение, Северному флоту будет сложнее выходить в Атлантику без обнаружения.
Это серьёзный фактор, но не «запирание» флота: контролировать такой морской район силами одной базы невозможно.
Михаил Ажгиревич: В публичной дискуссии GIUK-GAP иногда описывают как ворота с одним замком. На деле это огромный район океана. Результат зависит от подводных сенсоров, авиации, спутников, кораблей, подлодок и качества обмена данными между странами.
Михаил Дмитриев: На мой взгляд, России следует прежде всего обеспечивать устойчивость собственных сил и сохранять каналы связи для предотвращения опасных инцидентов.
Михаил Ажгиревич: Для России речь не о поиске одной «контрмеры», а о способности действовать в обстановке более плотного наблюдения. Риск обнаружения растёт, но автоматической блокады нет.
Меня беспокоит другое. Когда обе стороны исходят из предположения, что у них остаётся всё меньше времени на реакцию, вероятность ошибки и опасного инцидента резко увеличивается.
Теперь о Северном морском пути. Модернизация базы Питуффик с возможностями предупреждения о ракетном нападении и космического наблюдения создаёт ли реальную угрозу инфраструктуре вдоль СМП?
Михаил Дмитриев: Я бы не переносил угрозу для выхода флота в Атлантику напрямую на Северный морской путь. Радар Питуффика предназначен для предупреждения о ракетном нападении и наблюдения за космическими объектами. СМП проходит вдоль российского побережья, и перекрыть его из Гренландии нельзя.
Михаил Ажгиревич: То есть сценария, при котором один радар в Гренландии перекрывает российское судоходство, не существует?
Михаил Дмитриев: Прямого - нет. Меня здесь больше беспокоит косвенное влияние военной напряжённости: как её оценят перевозчики, страховщики и компании, вкладывающиеся в порты и энергетику. Маршруту нужны не только ледоколы, но и надёжная связь, спасательная инфраструктура, регулярные грузы. Иначе даже технически доступный рейс может оказаться экономически невыгодным.
Евгений Сумароков: Экономическая жизнеспособность маршрута сегодня определяется прежде всего ледовой обстановкой, флотом, страхованием, портовой инфраструктурой, санкционными ограничениями и объемом грузовой базы. В 2026 году, например, поставки российской нефти в Азию по СМП, наоборот, заметно активизировались.
Михаил Ажгиревич: Военный фактор не отменяет экономику маршрута, но может сделать её дороже и нервнее.
Илья Кутнюк: Я бы уточнил: главная функция базы сегодня - не непосредственный контроль судоходства по Северному морскому пути. Поэтому влияние на СМП скорее косвенное и стратегическое: растут возможности наблюдения и раннего предупреждения в Арктике.
Михаил Ажгиревич: Вы правы, Питуффик - прежде всего элемент американской системы раннего предупреждения, противоракетной обороны и космического наблюдения. Его значение для СМП не в способности физически остановить судно у Чукотки или Ямала, а в том, что он встраивается в более плотную инфраструктуру контроля над Арктикой.
Для России отсюда следует практический вывод. СМП нельзя защищать только военными инструментами. Ему нужны работающая связь, аварийно-спасательные возможности, порты, ледокольный флот, понятные правила проводки и грузовая база, которая не исчезает после одного сезона. Без этого любой разговор о транспортном коридоре останется красивой картой.
США прямо связывают новый режим в Гренландии со сдерживанием России и Китая. Насколько далеко может зайти российско-китайское сближение в Арктике?
Михаил Дмитриев: С Китаем у России есть пространство для сотрудничества именно в перевозках и инвестициях. Но коммерческий интерес Пекина к СМП я бы не принимал за обязательство поддерживать Россию в возможном военном кризисе. Китай будет исходить из собственных расчётов.
Михаил Ажгиревич: То есть китайский интерес к маршруту - это не залог военно-политической солидарности и это важно понимать.
Михаил Дмитриев: Поэтому основой партнёрства должны быть конкретные проекты, выгодные обеим сторонам, при сохранении российского контроля над инфраструктурой маршрута.
Михаил Ажгиревич: В экономике интересы могут пересекаться: грузы, энергетика, терминалы, логистика, технологии. Но Арктика - зона, где Россия особенно ревниво относится к суверенитету, инфраструктуре и безопасности.
Китай, в свою очередь, будет смотреть на прибыльность, риски и доступность маршрута. Он заинтересован в сокращении транспортных путей между Азией и Европой, но не обязан принимать на себя российские военные риски.
Евгений Сумароков: Здесь пространство для сотрудничества достаточно большое именно в экономике: грузопоток, энергетика, ледокольные и логистические технологии, инфраструктура.
Михаил Ажгиревич: Значит, реалистичная формула выглядит так: экономическое сотрудничество - да, военно-политические альянсы - нет. Чем конкретнее проект и понятнее его экономика, тем больше шансов, что он состоится.
Означает ли усиление военного фактора в Гренландии, что Арктический совет окончательно превратился в декорацию? Россия много лет настаивает: Арктика - зона сотрудничества. Есть ли у этой формулы будущее?
Михаил Дмитриев: Я не считаю неизбежным и распад арктического сотрудничества. Арктический совет никогда не решал вопросы военной безопасности, зато работа по экологии, науке и чрезвычайным ситуациям нужна всем участникам. Для России важно не терять эти рабочие контакты.
Военное соперничество может усилиться, но это ещё не причина отказываться от правил, которые позволяют спасать людей и обеспечивать безопасное судоходство.
Евгений Сумароков: Арктический совет изначально не является институтом коллективной безопасности: его мандат не охватывает военные вопросы.
Михаил Ажгиревич: Значит, Арктика всё больше делится на два слоя. В одном остаются наука, экология, спасательные операции и навигация. В другом - военное планирование, разведка, раннее предупреждение и взаимное сдерживание. Трагедия была бы в том, если бы второй слой окончательно уничтожил первый.
За военными формулировками стоит и экономика. Таяние льдов открывает новые судоходные возможности, а Арктика хранит значительные запасы полезных ископаемых. Это подталкивает США, Россию и Китай к усилению присутствия.
Но нынешняя сделка имеет и очевидную политическую предысторию. Во время второго президентского срока Дональд Трамп неоднократно говорил, что США должны взять Гренландию под контроль из соображений национальной безопасности. Гренландия отвечала, что не продаётся. Дания предупреждала о последствиях для НАТО, а европейские страны критиковали идею присоединения острова.
В результате США получили не формальную аннексию, а договорный механизм, который расширяет их возможности. Дональд Трамп заявил, что соглашение даёт США «полную возможность делать все необходимое для защиты американского континента, а также Европы и других регионов».
Евгений Сумароков: Подписанное во вторник соглашение запретит странам, не входящим в НАТО, таким как Китай и Россия, размещать свои военные базы в Гренландии. Оно также запретит чувствительные инвестиции со стороны стран, не входящих в альянс, которые могут представлять угрозу национальной безопасности.
Михаил Ажгиревич: Получается парадокс. Формально все говорят о суверенитете Гренландии и праве её народа на самоопределение. Одновременно создаётся система, в которой доступ внешних игроков к острову будет решаться с участием Вашингтона. Для США это успех. Для Дании и Гренландии - способ снизить давление и получить гарантии. Для России и Китая - ещё один признак того, что Арктика всё сильнее делится на военно-политические блоки.
Я позволю себе личную оценку. То, что происходит в Гренландии, - это не просто локальное соглашение. Это симптом более глубокого процесса: Арктика становится тестовой площадкой для нового мирового порядка, где правила пишутся не через многосторонние институты, а через двусторонние сделки между сильными игроками.
Россия настаивает на том, что «Арктика - зона сотрудничества». Но сотрудничество возможно только там, где есть взаимное доверие и общие правила игры. Когда одна сторона получает право вето на присутствие другой, а экономические проекты становятся «чувствительными секторами», о каком сотрудничестве может идти речь?
Меня беспокоит не столько военное усиление США в Гренландии - оно было и во время холодной войны. Меня беспокоит тенденция: Арктика постепенно перестаёт быть пространством, где экономика и наука первичны, а безопасность - вторична. Теперь безопасность становится первичной, а экономика и наука - разменной монетой в геополитической игре.
Для России это вызов. СМП может остаться жизнеспособным транспортным коридором только в том случае, если инвесторы и перевозчики будут видеть в нём предсказуемый экономический проект, а не военную цель. Если же Арктика окончательно превратится в зону военного соперничества, выигравших не будет - все потеряют.
Моя позиция проста. Россия не должна недооценивать расширение американских возможностей в Гренландии, но и не должна сама создавать образ СМП как будущего военного театра. Каждый громкий военный сценарий бьёт прежде всего по перевозчикам, страховщикам и инвесторам, без которых маршрут не станет устойчивым.
Арктика может стать пространством жёсткого соперничества. Но она не обязана превращаться в регион, где любые контакты невозможны. Для России важнее всего сохранить практический суверенитет: способность обеспечивать безопасность судоходства, поддерживать инфраструктуру, развивать понятные правила для партнёров и не позволять внешней напряжённости разрушить экономику Северного морского пути.
Михаил Дмитриев: Для России важно не терять эти рабочие контакты. Военное соперничество может усилиться, но это ещё не причина отказываться от правил, которые позволяют спасать людей и обеспечивать безопасное судоходство.
Михаил Ажгиревич: На этом и стоит остановиться. Гренландия не делает войну в Арктике неизбежной. Но она показывает, насколько быстро здесь меняется язык политики: от сотрудничества - к контролю, от инфраструктуры - к военному планированию, от общих правил - к праву сильного. Россия должна оценивать эти перемены трезво и отвечать на них не только силой, но и работающей экономикой Северного морского пути.
.png){kind=icon}
.png){kind=icon}
.png)
.png){kind=icon}
