Дорогие друзья! При личных встречах многие из вас задают мне как эксперту один и тот же вопрос: когда всё это закончится? Я долго отвечал на него коротко, одной-двумя фразами, и каждый раз чувствовал, что это нечестно. Честный ответ не умещается в формулу «весной» или «через два года», потому что у войны нет одного рубильника. Поэтому сегодня я публикую развёрнутый ответ и постараюсь показать не только свои выводы, но и то, на чём они держатся.
Я не жду, что боевые действия закончатся быстро, во всяком случае этой зимой. В 2027 году, по моему мнению, военные, финансовые и дипломатические обстоятельства совпадут по времени, и обеим сторонам войны придётся принимать решения, которые они сейчас откладывают. Однако то, что решения станут неизбежными, ещё не означает, что война закончится в том же году. Между этими двумя событиями должно пройти больше времени, чем один сезон. Ниже я объясняю, почему так считаю, и по каждому утверждению указываю, на чём оно основано: на фактах или на моих суждениях.
Теперь о том, с какими материалами я работал. Их три группы: официальные данные с сообщениями агентств, исследования аналитических центров и мнения комментаторов. Комментаторам я доверяю меньше всего, потому что они чаще всего подтверждают убеждения своей аудитории или заказчиков и редко их проверяют. Если мой вывод расходится с распространённой версией, я говорю об этом прямо. Если в разных источниках цифры отличаются, я привожу каждую из них и указываю разброс.
Почему эта война рассчитана на долгий срок
Первое, с чем я хочу разобраться, это вопрос о том, почему Россия не торопится. Мне часто возражают: экономика страдает, потери огромны, рост замедляется, значит, у Москвы нет стимулов продолжать. Но я смотрю на это иначе. Я считаю, что Россия сознательно выбрала затяжную войну на истощение и перестраивает под неё собственную экономику. Это не означает, что издержки её не волнуют. Это означает, что она готова их нести дольше, чем многие предполагают.
Посмотрите на структуру экономики. По оценкам, которые приводит Банк России, разрыв между производством, связанным с военными заказами, и гражданскими отраслями продолжает расти. Обрабатывающая промышленность по-прежнему растёт на двузначные проценты в секторах, работающих на государственные заказы, а потребительский спрос замедлился до 4,2% с 7,2%. Экономист Робин Брукс, автор подробного разбора пяти лет войны, пишет, что вся экономика фактически перешла на военное производство, а потребительские товары выпускаются в меньшем объёме. Именно поэтому, например, выпуск легковых автомобилей заметно ниже довоенного уровня. Переход стал возможен за счёт наращивания импорта из Китая.
Это ключевое наблюдение. Когда государство перестраивает промышленность вокруг войны, оно получает не только оружие, но и привычку к этому режиму: заводы, рабочие места, региональные бюджеты и целые профессиональные группы начинают зависеть от военного заказа. Остановить такую систему быстро политически сложно. Я называю это инерцией военной экономики. Когда я смотрю на производство беспилотников, то вижу ту же картину: в начале войны Россия зависела от иранских поставок, а затем создала собственное массовое производство. Для меня это признак долгосрочной подготовки, а не временной меры.
Цифры бюджета подтверждают масштаб. По данным, которые приводит El Economista со ссылкой на аналитику Bloomberg, в бюджете на 2026 год на оборону заложено 12,1 трлн рублей, или 5,2% ВВП, но фактические расходы, вероятно, составят около 17 трлн рублей, то есть 7,3% ВВП. Превышение военных расходов на 2% ВВП названо главной причиной того, что общие расходы бюджета превысят первоначальный план на 2,2% ВВП. По оценке одного из прогнозных обзоров, в проекте бюджета на 2027 год на оборону заложено 17,1 трлн рублей.
Не менее показательна международная картина. Аналитики Института Петерсона напоминают, что сравнение ВВП вводит в заблуждение: у США он составляет 26 триллионов долларов против двух у России, но по паритету покупательной способности военные расходы России почти равны расходам Евросоюза и Великобритании вместе взятых. Об этом нельзя забывать! Иными словами, важна не абсолютная величина экономики, а то, сколько оружия и боеспособных частей получается из каждого потраченного рубля. Это один из самых недооценённых моментов в публичных дискуссиях, и я считаю его фундаментальным для понимания затяжной войны.
Тут есть и обратная сторона, о которой я тоже обязан сказать. Экономика России не растёт так, как раньше. Рост ВВП в третьем квартале, по предварительным данным Росстата, составил 1,0%, а по оценке экономистов, цитируемых Bloomberg, 0,9% против 1,3% в предыдущем квартале. Выпуск нефтепродуктов упал на 18% год к году, что стало самым резким падением в сопоставимых данных с 2020 года. Еврокомиссия ждёт роста на 0,6% в 2026 и 2027 годах. Дефицит бюджета за январь-октябрь, по оценке Минфина, достиг 5,2 трлн рублей, или 2,3% ВВП, при годовом плане 3,6 трлн. Доля нефтегазовых доходов упала с 41,6% в 2022 году до 18,5% за девять месяцев 2026 года.
Как совместить эти два наблюдения: устойчивость военной машины и замедление остальной экономики? Я отвечаю так: это не противоречие, а две стороны одной стратегии. Государство сознательно жертвует гражданским сектором ради военного, и пока оно может финансировать эту модель, ему не нужно менять курс. Брукс прямо пишет, что «экономика России в порядке», хотя длительность и интенсивность войны создают нагрузку, в которой нет никаких сомнений. Я не согласен с подачей, будто это «нормальное» состояние, но согласен с тем, что кризис не наступает автоматически.
Теперь о том, что меня больше всего интересует как аналитика: идейный фундамент этой стратегии. Я убеждён, что для понимания долгой войны нужно знать, как о ней думают те, кто её планирует. В этой связи я всегда возвращаюсь к работе Александра Дугина «Основы геополитики», вышедшей в конце 1990-х. Её главная мысль состоит в том, что однополярный момент американского доминирования не вечен, потому что общество, выстроенное на индивидуализме и секуляризме, разрушает собственные связи. Когда мировой порядок начнёт рушиться, выиграет тот, кто останется сплочённым, будет защищать свою территорию и объединит людей через национальные идеи и веру.
Мне кажется, что в этой логике есть то, что объясняет повседневные решения Москвы. Если рассматривать войну как инструмент консолидации общества, то затяжной характер перестаёт быть недостатком. Он превращается в способ мобилизации, перестройки экономики и воспитания поколения, привыкшего к состоянию конфронтации. А контроль над Украиной и Чёрным морем даёт возможность влиять на экспорт зерна и энергии в Африку, на Ближний Восток, в Европу и Азию. Я считаю, что для стратегов, думающих такими категориями, война в Украине была не только реакцией на расширение НАТО, а частью более широкого плана по выстраиванию собственного центра силы на десятилетия вперед.
Но вот тут я должен быть честен: это моё суждение, а не установленный факт, и среди специалистов оно спорно. Исследователи расходятся в оценке влияния Дугина. В одном из академических обзоров Стэнфордского центра говорится, что ни одна книга постсоветского периода не оказала сопоставимого влияния на военные и силовые элиты. Другие авторы, ссылаясь на исследование RAND 2017 года, утверждают, что Запад переоценивает его роль, а сегодня Кремль всерьёз его не воспринимает. Я нахожу середину: Дугин не автор политики, но его язык и образы входят в тот набор идей, с помощью которого часть российской элиты объясняет себе происходящее. Этого достаточно, чтобы его тезисы стоило знать, но недостаточно, чтобы считать их планом.
Из всего этого я делаю вывод для вопроса «когда закончится». Если исходить из того, что Россия готова вести войну на истощение, то её решение остановиться определяется не только цифрами бюджета, но и политической целью. Пока цель не достигнута хотя бы в минимальном виде, а Москва именно так определяет «корневые причины» войны, остановка выглядит как поражение. Это объясняет, почему она отвергает временное прекращение огня и требует общего соглашения: пауза, во время которой Украина может перевооружиться, не вписывается в её расчёт.
Дугин, как я его понимаю, предлагал и конкретную рамку союзов: страны, которые разделяют российский взгляд на мир и готовы вместе образовать самостоятельный торговый блок. Среди возможных участников он называл Иран, Индию, Вьетнам и Японию. Я не вижу, чтобы эта схема реализовалась в такой форме, но сам вектор заметен: Россия опирается на Китай как на источник импорта и технологий, развивает военные и экономические связи с Ираном и ищет партнёров вне западной системы. Война США с Ираном, начавшаяся 28 февраля, добавила в эту картину новую линию, потому что отвлекла внимание и ресурсы Вашингтона. Конгрессионная исследовательская служба подсчитала, что к середине ноября США потеряли или повредили не менее 81 самолёта в операциях против Ирана.
Я не утверждаю, что Россия сознательно создаёт эти обстоятельства, но считаю, что она их использует. Чем больше конфликтов у Америки на других направлениях, тем слабее её способность давить на Москву на Украине. И наоборот: чем дольше затягивается война на Украине, тем меньше у Европы ресурсов на собственное перевооружение. Для Москвы выгода от такого положения очевидна, и я полагаю, что именно ею объясняется расчёт на долгое противостояние. Это моя интерпретация, а не установленный факт, и я прошу вас относиться к ней именно так.
Фронт, территория и пределы наступления
Теперь о поле боя, потому что именно там многие ждут развязки. Я хочу сказать то, что звучит неочевидно: интенсивность боёв не равна успеху. По оценке Института изучения войны, в октябре российские войска второй месяц подряд потеряли больше территории, чем захватили. У меня есть основангия сомневаться в этих данных, но предположим, что они верны. Киевский источник приводит цифру чистой потери около 27 квадратных километров. Отдельный обзор ISW фиксирует, что российские части в районе Покровска проводят порядка 30 атак в день, но темп не превращается в значимые захваты. В результате, по оценке института, Москва не успевает взять так называемый «пояс крепостей» к весне 2027 года. Это дает нам точку отсечения.
К этому стоит добавить, что украинские силы по оценке ISW контролируют около 20,1% Донецкой области, 24,4% Запорожской и 30,1% Херсонской. Города Краматорск и Славянск пока остаются под контролем Киева. Институт полагает, что Кремль, вероятно, будет преувеличивать собственные успехи всю зиму и весну, чтобы сделать нарисованную на государственных картах линию основой будущего соглашения. Я читаю это как сигнал: Москва понимает, что значимый перелом на фронте не наступит быстро, и поэтому переносит часть борьбы из окопов в переговорный зал.
Отдельно скажу о сезонности. Зима обычно меняет характер боевых действий: сокращается манёвр, растёт значение авиации, дронов и ударов по энергетической и тыловой инфраструктуре. Европейский институт исследований безопасности ожидает, что прорыва в переговорах до зимы не будет, потому что Россия использует ближайшие месяцы, чтобы ослабить Украину и увеличить цену поддержки Киева для её западных партнёров. Я согласен с этой логикой в части расчёта Москвы, но не считаю, что она гарантирует успех: удары по инфраструктуре работают в обе стороны, и Украина тоже наращивает давление на российскую нефтепереработку.
Я должен предупредить, в первую очередь иностранных читателей, об ограничениях. ISW и украинские военные не нейтральные наблюдатели, и их оценки следует сопоставлять с российскими данными, которые, в свою очередь, не менее заинтересованы. Мы находимся в зоне отсутствия объективной информации и должны оценивать общую динамику продвижения на земле.
Что это значит для вопроса о сроках? Во-первых, ни одна из сторон не может рассчитывать на быстрое военное решение. Во-вторых, обе стороны пытаются конвертировать нынешнее положение в переговорные преимущества. В-третьих, территория остаётся главным препятствием. Владимир Путин, по данным Newsweek, ни на одной из встреч с американскими посланниками не отказался от требования, чтобы Украина вывела войска из Донбасса, где находится её «пояс крепостей». Глава российской делегации Владимир Мединский, как пишет Euronews, исключил обмены территориями, затрагивающими удерживаемые Россией приграничные районы, и заявил, что Москва будет удовлетворена только достижением победы и заключением нужного ей соглашения.
С украинской стороны позиция зеркальная. Министр иностранных дел Андрей Сибига заявил: «At this stage, the most Putin can negotiate is a fair ceasefire along the current line of contact». По-русски это значит, что на данном этапе максимум, о чём Путин может договариваться, это справедливое прекращение огня по нынешней линии соприкосновения. Эти два тезиса, «уйдите из Донбасса» и «линия соприкосновения как граница», несовместимы, и я не вижу компромисса, который устроил бы обе стороны без серьёзного давления извне. Именно это давление сегодня и создаётся, но об этом ниже.
Есть ещё один неочевидный фактор: безопасность тыла. Украина вернулась к ударам по российским нефтеперерабатывающим заводам, и по оценке, приведённой ранее, они затронули около 30% мощностей. Эксперт Виталий Шапран, как пишет Fakti, предупреждает, что новая интенсификация ударов по уязвимым объектам может вызвать в 2027 году тяжёлый экономический кризис и ограничить способность Кремля вести войну с прежней интенсивностью. Я отношусь к такому прогнозу осторожно: подобные предсказания звучали и раньше, и экономика каждый раз адаптировалась. Но вместе с данными о падении переработки он показывает, что давление на Россию растёт не только от санкций, но и от прямых ударов по инфраструктуре.
Ещё одно условие, которое я считаю принципиальным, касается гарантий безопасности. Президент Путин заявил американским посланникам, что любые европейские войска, направленные на Украину после прекращения огня, будут «абсолютно неприемлемы», и Россия будет рассматривать их размещение как угрозу и считать законными целями. «Иными словами, война немедленно возобновится», сказал он. Это означает, что даже договорившись о прекращении огня, стороны упрутся в вопрос, кто будет гарантом. Европейская идея сдерживания через присутствие войск и российский запрет на такое присутствие взаимоисключающие. Пока этот узел не развязан, любое перемирие остаётся хрупким.
Деньги: чем располагают Киев и Европа
Теперь о финансах, которые, по моему убеждению, определят темп событий в 2027 году. Я не считаю деньги единственным фактором, но считаю их фактором, который невозможно обойти. Зеленский заявил на встрече лидеров ЕС в октябре, что война обойдётся Украине в 155 миллиардов евро в 2027 году и что ему нужно не менее 70 миллиардов евро дополнительного финансирования. Важная оговорка: 155 миллиардов означают общие военные расходы, часть которых Киев покрывает сам, а пробел в 70 миллиардов приходится на внешних партнёров. Минфин Украины приводит другие цифры: оборонные потребности 2027 года в 70 миллиардов евро при дефиците в 40 миллиардов. Я не смешиваю эти числа и вам советую не смешивать.
Что уже решено? ЕС согласовал заём на 90 миллиардов евро на 2026-2027 годы, который покрывает примерно две трети потребностей Украины, а оставшаяся треть должна прийти от других партнёров. Для 2026 года деньги обеспечены, для 2027-го нет. Брюссель обратился к Великобритании, Канаде, Японии и другим союзникам. Антониу Кошта сообщил, что по оборонной линии займа выплачено 16 миллиардов евро, а ещё 17 миллиардов могут быть направлены при условии антикоррупционных реформ. Это показывает, что помощь привязана не только к военным нуждам, но и к политическим требованиям.
Теперь о собственном бюджете Украины. Проект на 2027 год предусматривает доходы в 5,65 трлн гривен и расходы в 7,27 трлн, а дефицит оценивается примерно в 15% ВВП против 12% в 2026 году. Если разделить одно на другое, собственные доходы покрывают около 78% расходов. Это мой расчёт, и он противоречит распространённому утверждению, что Украина финансирует «менее 50% своих расходов». Возможно, речь идёт о военных расходах вместе с оружием партнёров, но тогда это нужно говорить явно. На оборону заложено 4,885 трлн гривен, или 43,8% прогнозного ВВП, а госдолг, по проекту, превысит 110% ВВП.
МВФ 16 ноября сообщил о прогрессе на переговорах с властями Украины по второму и третьему пересмотрам программы и отметил, что расходы на оборону и восстановление останутся высокими в среднесрочной перспективе. Я трактую это так: бюджетное давление сохранится, но это не коллапс. Государство, получающее ежегодно десятки миллиардов внешнего финансирования и привязанное к программе МВФ, находится в зависимом, но управляемом положении. Моё главное возражение сторонникам версии «Украина вот-вот рухнет» состоит в том, что их расчёты игнорируют готовность Европы платить, пока вопрос безопасности остаётся для неё экзистенциальным.
Спор о бюджете ЕС на 2028-2034 годы я нахожу показательным. Еврокомиссия предложила специальный «Украинский резерв» на сумму до 100 миллиардов евро, то есть примерно до 14,3 миллиарда в год. Принять бюджет можно только единогласно, и окончательное решение ожидается ближе к концу 2027 года, а не в конце ноября 2026-го, как иногда утверждают. Венгрия, как отмечает AP, не раз блокировала помощь Украине. Я ожидаю, что именно торг, а не отказ, станет основной формой давления в ближайший год, потому что право вето позволяет каждому правительству выдвигать условия.
Отдельный предмет разговора, замороженные российские активы. В Европе хранится около 210 миллиардов евро, из которых примерно 194 миллиарда находятся в Бельгии. План «репарационного кредита» Еврокомиссия представила в декабре 2025 года. Деньги не изымались бы у России, а служили обеспечением, и Киев возвращал бы их, только если Москва выплатит репарации. Бельгия назвала вариант «самым худшим» из-за юридических рисков. В итоге ЕС выбрал общий заём на 90 миллиардов, что я трактую так: радикальные шаги с активами остаются политически слишком дорогими, и Европа выбирает путь меньшего сопротивления.
Здесь я хочу возразить популярному аргументу. Считается, что деньги Украине «не дарят, а дают в долг», и возвращать придётся миллиарды. Но по описанной AP схеме возврат привязан к репарациям России. Относится ли это условие к займу на 90 миллиардов неизвестно. Если относится, то так называемый «парадокс кредитования», когда чем дольше война, тем меньше шансов вернуть деньги, во многом теряет силу: такой заём фактически является грантом с оговоркой. А Европа, на мой взгляд, действует не как банк. Для неё ключевой вопрос в том, что будет, если Украина проиграет, а не в том, вернут ли деньги.
Есть и другой риск. Растущий долг Украины, превышающий 110% ВВП, неизбежно будет пересматриваться при любом мирном урегулировании. Кредиторам придётся либо списывать часть обязательств, либо привязывать их к будущим выплатам России. Если они будут. Поэтому условия возврата станут одним из центральных вопросов на переговорах. Я вижу здесь рычаг для обеих сторон: Россия может использовать тему репараций как торговую позицию, а Европа как инструмент давления, и этот узел будет развязываться в последнюю очередь.
Переговоры, посредники и архитектура безопасности
Теперь о том, что я считаю самым важным изменением последних недель. Переговоры в Абу-Даби 10-11 ноября были первыми прямыми контактами представителей Украины и России за девять месяцев. Они завершились соглашением о масштабном обмене пленными, без прорыва по перемирию. Но главное произошло не в содержании, а в повестке: по данным Reuters, источник в российской делегации заявил, что основной задачей переговоров Россия видит согласование основных элементов послевоенной структуры безопасности Европы, а украинское урегулирование «подчинено главной цели». Я считаю это сдвигом, который определит всё остальное.
Чего именно хочет Москва? Из документа, который российская сторона передала участникам 10 ноября в Абу-Даби, следует, что она требует возвращения НАТО к позициям 1997 года, запрета на поставки западного оружия Украине и запрета на участие Украины в общей оборонной политике ЕС. Институт изучения войны обращает внимание, что это те же требования, которые Россия выдвигала в 2021 году. Кроме того, по некоторым сведениям, Москва потребовала даже выхода Финляндии из НАТО. Европейский институт исследований безопасности предупреждает: эти предложения направлены не на обеспечение мира, а на ослабление обороны Европы. Моё мнение иное – они направлены на будущее обеспечение безопасности России.
Реакция Европы была быстрой и жёсткой. Представитель ЕС Кая Каллас назвала максималистские требования «действительно абсурдными», министр иностранных дел Германии Йоханн Вадефуль сказал: «У Европы есть архитектура безопасности, и новая нам не нужна». Премьер-министр Канады Марк Карни заявил, что архитектуру безопасности свободной Европы определяют свободная Европа и НАТО, а не Россия. Эстонский премьер Кристен Михал назвал возобновление разговора об архитектуре безопасности «ловушкой» Москвы, нужной, чтобы добиться «всего невозможного», включая отвод НАТО назад. Каллас выступает за строгую последовательность: сначала прекращение огня, затем мирное урегулирование и лишь в конце обсуждение архитектуры безопасности. Однако эти политики забывают, что Росси – часть Европы и не обеспечив безопасность Москвы ни о какой безопасности Европы не может быть и речи. Это бег по кругу.
Что делают американцы? Главные фигуры здесь Стивен Уиткофф и Джаред Кушнер. На прошлой неделе они провели около двух часов в Кремле с Путиным и затем отправились в Дублин к Зеленскому. Для Уиткоффа это десятый визит в Россию с начала второго срока Трампа. Кушнер, по данным Newsweek, встречался с Путиным в этом году в четвёртый раз, включая одну виртуальную встречу. Кушнер написал, что обе стороны согласились на европейское присутствие в следующих переговорах, и подчеркнул, что НАТО останется основой европейской безопасности, а ни одна страна не должна иметь вето на чужие союзы.
И вот здесь возникают разногласия в оценках, которые я считаю важными для понимания. Москва отреагировала холодно. Кремль не поддержал и не отверг европейскую делегацию, а Путин, как сообщает CNN, заявил, что Россия «никогда не была против диалога с Европой» и никогда его не прерывала. Помощник Путина Юрий Ушаков ранее дал понять, что европейцам нужно решить, хотят ли они мира или продолжения войны. А представитель МИД Мария Захарова утверждала, что Путин вообще не обсуждал включение европейцев в следующий раунд, и Песков допускает участие Европы только когда станут ясны её «реальные» намерения.
Теперь о самих посредниках. Критики настойчиво задают вопрос: почему главными американскими переговорщиками стали человек из мира недвижимости и зять президента, не имеющие дипломатического опыта и формальных должностей, адекватных масштабу задач? Я слышу этот вопрос от многих коллег, и его нельзя игнорировать. Критики напоминают, что подобная практика уже применялась при переговорах по Газе и по Ирану, и указывают на то, что три раунда украинских переговоров в разных городах не дали заметных результатов, а лидеры Конгресса задают вопросы о компетентности и об интересах, которые могут быть связаны с бизнесом. Оценки здесь резко расходятся.
Я попытаюсь дать взвешенный ответ. Когда в октябре Уиткофф после освобождения американского учителя из российского заключения сказал Путину, что тот «гуманист», это вызвало двухпартийную критику; сенатор Марк Келли назвал Путина военным преступником. Бывший посол США в России Майкл Макфол написал на странице в X: «Кушнер и Путин начали эту войну». По его словам, разговор о войне и мире на языке выгодных сделок означает готовность вознаградить военное завоевание и убийства невинных. Европейские аналитики отмечают, что американские переговорщики поддаются перспективе выгодных сделок, которые им предлагает «главный по договорённостям» Кремля Кирилл Дмитриев. Примечательно, что в пропагандистском порыве никто не утруждается воспоминаниями о реальных причинах конфликта.
С другой стороны, у такого неформального канала есть практический смысл, и я его не отрицаю. Прямой доступ к Путину, о котором говорят и Кремль, и Белый дом, сам по себе ресурс: Путин заявил, что ему «комфортно» работать с американскими посланниками, и отметил «высокий уровень доверия». Именно через этот канал удалось возобновить трёхсторонние контакты и добиться обмена пленными. Но результаты, по общему мнению, остаются скромными: Путин, по данным Newsweek, ни разу не отступил от требования вывести украинские войска из Донбасса. Поэтому моё резюме такое: канал нужен, но он не заменяет профессиональную дипломатию и не гарантирует интересов Украины и Европы.
Есть и структурная проблема, которую я считаю недооценённой. Одни и те же люди ведут переговоры по Ближнему Востоку, по Ирану и по Украине. Это означает, что их внимание, время и политический капитал распределяются между несколькими кризисами, а каждый из них требует непрерывной работы, глубокого знания истории и сложных связей. Опытные дипломаты Госдепартамента, которых критики называют лучшими в мире, оказываются в стороне. Я не говорю, что результат обязательно будет плохим. Я говорю, что такая конструкция повышает риск ошибок и затрудняет преемственность: достижения одного раунда не закрепляются в институтах и зависят от личных отношений.
Это важно и для сроков. Если процесс держится на нескольких людях, то любая перемена в политике Вашингтона, любой скандал вокруг посредников или потеря доверия Путина может остановить переговоры на месяцы. Поэтому, оценивая вероятность завершения войны в 2027 году, я закладываю не только военные и финансовые риски, но и риск организационной хрупкости самого переговорного процесса.
Параллельно сам формат переговоров заставляет вспомнить урок истории, который я считаю очень актуальным. Когда я думаю о том, что судьбу европейской безопасности собираются обсуждать без европейцев, мне вспоминается соглашение Сайкса и Пико 1916 года. Две державы, Великобритания и Франция, на закрытых переговорах нарисовали карту Ближнего Востока, разрезав территории с этническими и религиозными общинами. Курды, которым обещали собственное государство, так и не получили его, а сегодня их около 35 миллионов, и они остаются крупнейшим народом мира без государства. Ирак собрали из трёх провинций, Мосула, Багдада и Басры, которые никогда не были единым целым, и это стало проклятием страны на десятилетия. Эти границы создавались для интересов великих держав, а не для жизни людей.
Я не приравниваю нынешние переговоры к тому соглашению. Но параллель, на мой взгляд, предупреждающая. Когда крупные игроки договариваются за закрытыми дверями о порядке для тех, кто не сидит за столом, результат обычно содержит заложенную мину. Если архитектуру безопасности Европы определят без Украины, Польши, стран Балтии и Финляндии, нет гарантии, что она будет устойчивой. Поэтому позицию Каллас и Макрона о том, что Европе сначала нужно сформулировать собственное видение мирного плана, я считаю не упрямством, а здравым расчётом. Важно условие – это намерение заключить мир. К сожалению, пока оно со стороны Европы не просматривается.
Теперь о встрече 19 ноября. Её подтвердили Белый дом, Кремль и МИД Китая: Си Цзиньпин, Дональд Трамп и Владимир Путин встретятся в Шэньчжэне. Это первая трёхсторонняя встреча такого рода. Но я не стал бы делать вывод, что там будут решать устройство Европы. Белый дом называет темами ядерное разоружение и войну с Ираном, китайский МИД говорит о стратегической стабильности между великими державами, а по сообщениям СМИ война на Украине в повестку не входит. Отдельной встречи Путина и Трампа не согласовано. Поэтому обсуждение европейского порядка я пока рассматриваю как гипотезу.
Какое отношение эта встреча имеет к вопросу «когда закончится война»? Она показывает, какие темы ведущие державы считают главными для себя. Ядерный контроль, Иран и торговля могут решаться в одном пакете с Украиной. Тогда судьба войны зависит от сделки между великими державами, а не только от Москвы и Киева. Для переговоров это даёт два возможных результата. Первый: у больших игроков появляется интерес закрыть конфликт ради более крупных договорённостей. Второй: интересы Украины в такой сделке могут не учесть.
Зеленский 7 ноября, как пишут СМИ, сказал представителям администрации Трампа, что американский план безопасности для Европы может оказаться опасным: по его оценке, Москва не собирается прекращать войну. Вашингтон при этом попросил Россию самой составить проект соглашения. В нём должны быть и её требования, и «симметричные шаги» для снижения напряжённости. Для меня здесь важна одна подробность. До сих пор от Москвы ждали списка условий, а теперь ей предлагают назвать и то, что она готова сделать сама. Если она откажется, я пойму это так: Россия добивается изменения существующего порядка в Европе и в этом видит ключ для обеспечения собственной безопасности.
Когда это закончится: сценарии и мой ответ
Теперь я готов ответить на вопрос, ради которого написан этот текст. Сначала о том, что говорят другие. Европейский институт исследований безопасности считает, что прорыв в переговорах вряд ли возможен до зимы, поскольку Россия использует промежуток, чтобы ослабить Украину и повысить цену поддержки Киева для её партнёров. Один из прогнозных обзоров, который я упоминаю только как пример и не как авторитетный источник, оценивает вероятность формального прекращения войны к 15 апреля 2027 года в 10%, а к 15 сентября 2027 года в 25%, с «существенным длинным хвостом» после. Эти цифры условны, но их порядок кажется мне разумным.
Мой собственный ответ состоит из трёх частей. Первая часть: прекращение огня и конец войны не одно и то же. Я допускаю, что в 2027 году возможна какая-то форма замораживания конфликта, но не вижу оснований для полного урегулирования, пока не решены вопросы Донбасса, гарантий безопасности и европейской архитектуры. Вторая часть: окончание войны будет не событием, а процессом, растянутым на месяцы и годы, с серией промежуточных соглашений, обменов и приостановок. Третья часть: исход определят не битвы, а совпадение нескольких условий.
Назову эти условия. Первое: стороны должны почувствовать, что продолжение войны обходится дороже, чем возможные уступки. Для Москвы это означает давление на нефтяной сектор и бюджет, для Киева и Европы нехватку денег и людей. Второе: нужен механизм гарантий, приемлемый и для Украины, и для России. Пока Путин называет европейские войска на Украине недопустимыми, а Европа отказывается от иных гарантий, этот узел не развязывается. Третье: нужна политическая воля в Вашингтоне, не только в форме неформальных посланников, но и в форме институционального решения.
Теперь сценарии. Первый, наиболее вероятный на мой взгляд: затяжной торг. Переговоры идут в разных форматах, обмены пленными и частичные договорённости происходят, но стороны не идут на территориальные уступки. Война продолжается с меньшей интенсивностью на одних участках и большей на других, а 2027 год проходит в борьбе за финансирование и в попытках зафиксировать выгодные позиции. Второй: заморозка по линии соприкосновения. Он возможен, если Россия не сумеет взять «пояс крепостей» к весне, а Европа и США сохранят поддержку Украины. Тогда Москва получит возможность выдать паузу за выигрыш.
Третий сценарий, менее вероятный, но вполне реальный: уступка Украины, навязанная давлением. Он возможен, если в Европе не найдут 70 миллиардов, Вашингтон сократит помощь, а фронт ухудшится. Тогда Киеву придётся выбирать между соглашением на плохих условиях и ростом рисков. Четвёртый: перелом внутри России, вызванный экономическим кризисом. Я считаю его наименее вероятным в ближайшие 12 месяцев, потому что госдолг остаётся низким, около 19% ВВП, и у государства есть запас прочности. Но предупреждения о том, что удары по инфраструктуре могут создать кризис в 2027 году, я не отбрасываю полностью.
Что я буду отслеживать в ближайшие месяцы? Первое: что скажут участники саммита в Шэньчжэне о повестке и будет ли затронут вопрос Украины. Второе: договорятся ли страны ЕС о заимствовании недостающих средств на 2027 год. Третье: подтвердит ли Москва готовность включить Европу в переговоры или оставит прежний формат. Четвёртое: подготовит ли Россия проект соглашения со «встречными шагами», о котором просят американцы. Пятое: как изменится динамика российского бюджета и нефтегазовых доходов в последние месяцы года. Шестое: удастся ли России закрепиться на ключевых направлениях на фронте до весны.
К этому списку я добавил бы ещё один показатель, который редко обсуждают: способность обеих сторон сохранять общественную поддержку войны. В России она держится на сочетании телевизионной картинки, высокой оплаты военной службы и высокой сплоченности общества. На Украине на ощущении, что отступление означает потерю государства. В Европе на страхе перед российской угрозой и одновременно на усталости избирателей от расходов. Если в одном из этих трёх обществ настроение начнёт меняться быстрее, чем у остальных, баланс сил в переговорах сдвинется, и именно это я считаю наиболее трудно предсказуемым элементом.
Теперь главное, что я хочу сказать в конце. Я понимаю, что вы ждёте конкретной даты, и мне неприятно её не называть. Но любая точная дата в такой ситуации была бы выдумкой. Я могу сказать только вот что. Война закончится тогда, когда три стороны одновременно решат, что дальнейшее продолжение хуже для них, чем ограниченный компромисс. Сегодня, судя по всему, Москва ещё не пришла к этому выводу, Зеленский не может позволить себе уступки на условиях Москвы, а Европа и США расходятся в вопросе, чем платить за мир.
Пока вы ждёте новостей из Шэньчжэня и Абу-Даби, я советую вам помнить о нескольких простых правилах чтения информации. Во-первых, заявления сторон о «прорывах» и «согласии» нужно проверять подтверждением с обеих сторон: когда американский посланник пишет, что обе стороны согласились на европейское присутствие, а Москва отвечает уклончиво, это ещё не соглашение. Во-вторых, карта, нарисованная государственными ведомствами, и карта, составленная независимыми аналитиками, могут сильно отличаться, и до окончательного соглашения разница будет только расти. В-третьих, любые разговоры о том, что одна из сторон «вот-вот рухнет», нужно сопоставлять с данными: экономики воюющих стран оказываются устойчивее, чем следует из мрачных прогнозов, хотя и дороже, чем следует из оптимистических.
Наконец, о том, что я особенно хочу сказать тем, кто спрашивает меня «когда» с личной тревогой. Для семей, которые живут рядом с фронтом или потеряли близких, любой прогноз измеряется не процентами и не областями, а конкретными днями без обстрелов. Я не вправе обещать скорый мир, но считаю, что и отчаиваться не нужно. Затяжные войны обычно заканчиваются не внезапно, а через накопление малых шагов: обменов, коридоров, частичных договорённостей, которые по отдельности кажутся ничтожными. Обмен пленными, о котором договорились в Абу-Даби, один из таких шагов.
Поэтому 2027 год я считаю не годом конца, а годом проверки на прочность. Он покажет, хватит ли Европе денег и единства, хватит ли России ресурсов для военной экономики, и способны ли Вашингтон и Брюссель договориться о едином подходе. Если на все три вопроса ответ окажется положительным, а переговоры выйдут за рамки закрытых встреч посланников, то процесс завершения войны начнётся. Если нет, мы увидим ещё один год торга под грохот боёв. Я буду продолжать следить за этими сигналами и делиться с вами тем, что вижу, а также тем, в чём ошибся.

.png)
